Благовестник №- 2, 2011
Каждый человек оставляет после себя память, и в зависимости от того, как прожита жизнь, такими бывают и воспоминания. Говоря об отце Георгии, всегда вспоминаешь его как пастыря, как служителя Церкви Христовой, а потом уже как просто человека. И как священник, и как человек он был удивительным.
Будучи с ним в храме, я приобщался к вере, к богослужению, церковности, он учил меня быть христианином, причём во всём этом поучении не звучало безличное: «Это так надо делать, а не иначе; это так положено, это так принято». Его наука любить Церковь основывалась на богатом опыте духовных людей, с которыми судил ему встретиться Бог. Воспоминаниями об этих встречах он щедро приправлял пищу для души и ума, которую предлагал слушателю – очередному ученику «Андреевской академии».
Батюшке довелось в годы юности приобщиться к духовной жизни Псково-Печерского монастыря, традиции которого он почитал до конца жизни. Трогательны его воспоминания о простых сельских батюшках псковской земли. С какой любовью и вниманием он говорил о них! Это были воспоминания любящего сердца. Пожалуй, каждый штрих богослужения был для о. Георгия наполнен каким-нибудь экскурсом в прошлое. Вот один из примеров. Мы готовимся к выносу Плащаницы. И батюшка вспоминает:
— Да! Помню свой первый чин выноса Плащаницы. Только назначил меня Владыка (епископ Дамаскин (Бодрый) — и. А.И.) настоятелем к Покрову (церковь под г. Кирилловом — и. А.И.), через два дня — вынос. Я к Владыченьке бегу: «Как же мне Плащаницу выносить, я же ничего не знаю?!» — «А вперёд стопами! — отвечает Владыка — Не захочешь опозориться, сделаешь всё как надо». Я с псаломщицей за книгами сижу, всё у неё выпытываю, она мне: «Батюшко, сама ничего не помню, кажись, отец Павел эдак делал». Слава Богу, всё прошло хорошо.
Когда мы сами, уже под мудрым руководством отца Георгия совершаем чин выноса Плащаницы, живо представляешь себе молодого священника, который с величайшим трепетом, в окружении бывших монахинь и послушниц Горицкого монастыря, совершает этот трогательный чин Страстной Седмицы. Да, батюшка застал в живых некоторых представительниц «уходящей Руси», насельниц Воскресенского Горицкого монастыря. Долгое время у него хранились книги из этой обители.
Отец Георгий был трудолюбивым человеком, боявшимся праздности и лени, — это было видно всем, и этим качеством он заражал других. Наше поколение поражено праздностью, мы знаем, что это такое и как получить от неё удовольствие. Он же получал удовольствие от труда. К труду он приучал и всех нас. И, опять же, не указуя перстом «от сих и до сих», а рассказывая о том, как сам красил крышу с матушкой на церкви Покрова, как не ленился залезать к художникам, поновлявшим стенную роспись в этом храме, на леса, делал замечания. «Вот вредный! — говорили они. — Везде нос сунет!»
В мирской жизни отец Георгий был также незаменимым учителем. Внешность его была безукоризненна. Он умел показать, что он священник, хотя мог быть и в мирском костюме. Я уже не говорю о поведении — хлопни дверью, войдя в подъезд или магазин, и услышишь в свой адрес много запоминающегося, а заодно на всю жизнь затвердишь, что «это бескультурье». Скромность и застенчивость батюшки меня порой поражала. Он буквально контролировал каждый свой шаг, бывали случаи, что его как ребёнка приходилось водить за собой, настолько он не хотел кого-то обременить своим присутствием или кого-то стеснить, «оторвав от более важных дел», как он говорил. Приходилось уговаривать. Я понимаю сейчас, что батюшка в миру боялся каким-нибудь, на его взгляд, вольным действием опозорить сан священника, представителя Церкви, служителя Бога. Он был очень внимателен к себе, и это было заметно.
В быту у него всё было просто, он не окружал себя изысканными вещами, всё было скромно. Он очень любил чистоту, порядок, как в храме, так и дома и требовал этого от других. И ты понимал — это требование человека, который требователен к другим и к себе в равной степени. Я упомянул, что батюшка приучал к труду на земле. Навсегда запомнятся поездки в Кадников, в Большое село, где мы весной сажали картошку, а осенью убирали. До обеда работа шла превосходно, да и участок был небольшой. Но вот наступал обед — всё! Конец! Во-первых, то, что я называю обедом, на самом деле было пиром. Удивительные щи предлагались нашим дорогим поваром — батюшка сам кашеварил в деревенской печи. Порции давались угрожающих размеров, причем мольбы уполовинить не воспринимались «Лопай, давай, не вылюжайся!», — слышалось в ответ, и батюшка накладывал щи в огромные тарелки. Вкус этих щей я не забуду, наверное, никогда. Добавка не заставляла себя ждать. Батюшка радовался тому, как мы ели приготовленный им обед, следил, у кого тарелка освободится, и подкладывал ещё — размеры второй порции или соответствовали первой, или превышали её. Обед заканчивался, и начиналась трагедия. Земледельцы с трудом выбирались из-за стола. На лопаты смотрели как на орудия пыток. Участок почему-то увеличивался в размерах. Неутомимый батюшка, вымыв посуду, шёл топить баню. Всё это перемежалось шутками, замечаниями по поводу уменьшения энтузиазма в труде… Наступал новый этап эпопеи — выпечка пирогов. Они всегда были с палтусом. У батюшки всегда получалось вкусное тесто, про начинку я и не говорю. Пироги нас ждали после бани, причем, как и щи, они не кончались. Трудно было определить, отчего ты устал в конце дня: от работы или от угощения. Только батюшка никогда не уставал, хотя у печи труд не легкий…
Отец Георгий был любим своими прихожанами, духовными чадами. Это был человек с открытой душой и большим сердцем, куда вмещалось всё — и радости и горести многих людей. Батюшка внимательно относился к каждому, кто к нему обращался, особенно если это была трудная минута в жизни человека. Отец Георгий старался помочь всем, чем мог. Его стремление поддержать в беде, принять участие в каком- либо деле, а не отсиживаться в стороне со словами: «А! Без меня как-нибудь разберутся» всегда ободряло, всегда притягивала к нему. Видно было по его лицу, настроению, словам, как он внимательно обдумывал каждый вопрос, каждую проблемную ситуацию. Кажется, желание помочь другому было его врождённым качеством души. Он внимательно следил за жизнью своих духовных чад, вразумляя нерадивых, подбадривая унылых: где шуткой, а где и грозным словом, которое всегда отрезвляло.
Многое о чём думал, чего желал батюшка, сбылось: храм святого апостола Андрея Первозванного стал под его пастырским руководством прекрасным приходом, духовным домом для многих вологжан, наконец, украшением нашего города. Много священников удалось здесь воспитать. Сотни людей обратились к Богу. Ещё батюшка желал, чтобы митрополит Кирилл-воспитанник горячо им любимого митрополита Никодима (Ротова) — стал бы Патриархом. И это сбылось. Двум его желаниям сбыться не удалось: он не стал монахом и не дожил до старости. О своей старости он мне так говорил:
— Буду старый, седой, с палкой. Приду, ты, конечно, нос задерёшь, скажешь: «Вот Старбень приплелась. Дайте там ему поесть, чего не выкинули». Да … Как Чугунов говорил, знаешь? «Старость — это когда у тебя всё болит, и ты ни-и-икому не нужен!»
Тяжёлая болезнь не дала дожить батюшке до старости. Постепенно угасая, он пытался сопротивляться недугу. Оценивая своё состояние, о. Георгий понимал, что смерть близка и встречал её как христианин. Ему было тяжело от мысли, что он сляжет, не сможет служить. Нетрудно догадаться, что для такого энергичного человека, как батюшка Георгий, лежание на одре болезни было уже равнозначно смерти, он чувствовал себя как заживо погребённый, не имея возможности действовать. И это, конечно, большое испытание. До последнего дня батюшка причащался Святых Таин и это было для него наградой. И ещё одно заветное желание батюшки сбылось — он был погребён у алтаря своего любимого Андреевского храма.
В конце моего краткого воспоминания об отце Георгии хочется вспомнить его слова: «Я никогда не пожалел, что выбрал священство. Не представляю себя без Церкви — это просто ад какой-то!» Сколько людей он вывел из этого ада! Вечная ему память.
Иерей АНДРЕЙ ИСАЕВ,
настоятель вологодского храма Святителя
Николая во Владычной слободе
